В. П. Макаренко проблема общего зла: расплата за непоследовательность Москва Вузовская книга - страница 6

В. П. Макаренко проблема общего зла: расплата за непоследовательность Москва Вузовская книга - страница 6

66

на давно известную старую морализирующую историю. В ней повествуется, как еще в Древнем Риме республиканские добро­детели сдержанности, гражданской гордости и мужества внача­ле способствовали победам и захватам новых территорий. А затем эти успехи, в свою очередь, подорвали указанные доб­родетели, уничтожили республику и привели, в конечном сче­те, к крушению империи.

Непритязательная диалектика этой истории до сих пор оста­ется привлекательной. Правда, она давно отброшена как объяс­нение заката и падения Рима. Все попытки объяснить современ­ный капитализм и предсказать его будущий упадок практически в тех же самых категориях заслуживают подобной судьбы, при­чем, по многим основаниям. Упомяну лишь одно: в приведен­ном вымышленном и мнимом объяснении процесса развития и упадка капитализма главная роль приписывается вначале станов­лению, а затем упадку значения индивидуальной бережливости. Это ведет к тому, что совершенно упускаются из виду перемен­ные, имеющие ключевое значение — экономичность предприя­тий, технологические инновации и предприимчивость, не гово­ря уже об институциональных и культурных факторах.

Есть и более рафинированные и менее механистичные шаб­лоны тезиса о саморазрушении. Видимо, наиболее известным является положение, сформулированное И. Шумпетером в кни­ге «Капитализм, социализм, демократия». Вторая часть книги называется «Может ли устоять капитализм?» На этот вопрос Шумпетер отвечал преимущественно отрицательно. Причем не вследствие неразрешимых проблем, с которыми сталкивается и которые порождает капитализм, а вследствие роста вражды к нему со стороны многих социальных слоев, особенно интеллек­туалов. В контексте этого вывода Шумпетер пишет: «Капита­лизм порождает нормы интеллектуальной критики, которые после ликвидации морального авторитета большинства институ­тов обращаются, в конечном счете, против него самого. Буржуа неожиданно замечает, что рационалистическая установка не за­канчивается на титулах королей и пап, а с такой же силой атаку­ет частную собственность и все систему буржуазных ценностей»10.

По сравнению со сценарием «красивой жизни» здесь мы име­ем дело со значительно более общим выводом на тему самораз­рушения. Но является ли он более убедительным? Капитализм сводится к роли ученика чародея, который не может остановить приведенный в действие механизм, и, в конечном счете, губит

67

не только своих врагов, но и себя. Это представление могло со­ответствовать убеждениям Шумпетера. Не следует забывать, что его происхождение связано с Венской культурой эпохи «конца века», для которой самоубийство было повседневностью, не подлежащей сомнению и понятной самой по себе. Те, кто не укоренен в данной традиции, совсем не обязательно должны считать приведенные аргументы убедительными. Более того, в них можно усомниться и подчеркнуть: наряду с механизмами са­моразрушения надо учитывать и элементарные силы воспроиз­водства и самосохранения. Несомненно, такие силы многократ­но заявляли о себе в истории капитализма, начиная с фабрич­ного законодательства и кончая введением социальных гарантий и экспериментами по осуществлению антициклической макро­экономической политики.

Конечно, взгляды Шумпетера можно сделать более убеди­тельными, если бы удалось доказать: освобожденные капитализ­мом направления идеологии непроизвольно разрушают мо­ральные основы капитализма. Иначе говоря, если капитализм находится в большом долгу перед прежними формами общества и идеологии, нежели это осознает победившая буржуазия и ее идеологи, то действия, направленные на подрыв капитализма, влекут за собой случайное следствие по разрушению соци­альных оснований, на которые опираются данные группы. Та­кая идея была высказана в тот же период, к которому относится указанная работа Шумпетера. Но эту идею развивала совсем другая группа еврейских интеллектуалов, тоже эмигрировавших в США в 1930-е гг. Речь идет о представителях критической те­ории Франкфуртсткой школы. Оставаясь в рамках марксистской традиции, они уделяли большое внимание идеологии как клю­чевому фактору исторического развития. Главной фигурой дан­ной группы был М. Хоркхаймер. В лекциях, прочитанных во время войны и опубликованных позже под претенциозным назва­нием «Затмение разума», он дает абсолютно идеалистическую ин­терпретацию несчастий и бед, выпавших на долю западной ци­вилизации в этот период.

По мнению Хоркхаймера, при капитализме частные интере­сы становятся решающими и детерминируют агностицизм в от­ношении вечных ценностей. В итоге разум сводится к чисто ин­струментальной роли, ограниченной решениями о средствах, которые могут использоваться для достижения произвольно ус­тановленных целей. А в прежние времена разум и вера исполь-

68

зовались не только для определения средств и формулировки це­лей человеческих действий. Разум был способен таюке форми­ровать ключевые понятия свободы, равенства и справедливости. Но едва утилитарная философия и частный интерес прочно усе­лись в седле, разум начал терять эту способность. Тем самым «... прогресс субъективного разума уничтожил теоретические ос­нования мифических, религиозных и рационалистических идей, несмотря на то, что цивилизованное обшество до сих пор существует благодаря остаткам этих идей».

А далее писанина Хоркхаймера превращается в сплошное ры­дание по поводу возвышенных идей и ценностей, начиная от сво­боды и человечности и кончая «радостью от цветка и благоухан­ного воздуха... которые, наряду с физической силой и матери­альными интересами, способствовали поддержанию целостности общества... но которые, однако, были подорваны вследствие формализации разума»".

Нетрудно установить, что в данном случае мы имеем дело с одной из более ранних версий тезиса Хирша об «исчерпании мо­рального наследства капитализма». И не составляет труда до­гадаться, почему эта идея была забыта за период всего в 30 лет, разделяющих Хирша с Шумпетером и Хоркхаймером. Для запад­ного мира то был период необычайно длительного времени ус­тойчивого экономического роста и политической стабильности. Казалось, что капиталистическое рыночное хозяйство наконец, преодолело указанную склонность к самоубийству благодаря кар­динальным изменениям на основе кеинсианства, планирования и реформы социального государства. И ему удалось еще раз воз­родить если не douceur, то значительную уверенность в возмож­ности решения проблем, встречающихся на его пути. Однако ощущение всеобщего кризиса, типичное для 1930—1940-х гг., снова появилось в 1970-е гг. Частично оно было следствием мас­совых движений конца 1960-х гг., которые все еще полностью не поняты, а частично отражало непосредственную реакцию на происходящие волнения и потрясения.

Кроме того, теоретический анализ социальных взаимодей­ствий на основании принципа мотивации индивидуальным ин­тересом привел в это время к открытию специфических ситуаций (например, дилеммы узника), при которых строгое следование за собственным интересом не может привести к оптимальным результатам, особенно в том случае, если актеры не руковод­ствуются какими-либо внешними нормами взаимодействия. Но

69

поскольку поведение, иллюзорно мотивированное индивидуаль­ным интересом, не приводило к гибельным последствиям (как это имело место ранее), возникло искушение извлечь следующие выводы: некие внешние нормы соблюдаются всегда, хотя и не всегда сознательно; их происхождение связано с эпохами, пред­шествующими рыночному обществу, в котором господствуют интересы отдельных индивидов; сохранение данных норм в на­стоящее время находится перед угрозой. При таких обстоятель­ствах опять появилась идея, согласно которой существование ка­питализма связано с использованием наследства прошлого, включая прежние моральные принципы.

Не удивительно, что столь пессимистические идеи возроди­лись в трудные и мрачные моменты нашего столетия. Более по­ражает то, что их даже не пытались связать с предшествующими надеждами: рыночное общество само по себе должно укреплять собственные моральные основы посредством стимуляции douceur, честности, доверия и т.д. Одна из причин отсутствия такого контакта — практическое исчезновение тезиса doux-commerce в XIX в., после мгновений процветания в предшеству­ющем столетии. Другая причина — преобразование тезиса в та­кую форму, при которой невозможно распознать его исходный и действительный смысл. Поэтому надо рассказать историю ука­занного отсутствия и преобразования.

^ Закат теории doux-commerce в конце XVIII века

Легче всего согласиться с таким обоснованием заката теории doux-commerce в XIX в., согласно которому она пала жертвой промышленной революции. Безусловно, экспансия торговли в прежние столетия обычно была насильственной и разорительной для многих индивидов и стран. Насилию и разорению подверг­лись, прежде всего, страны Африки, Азии и Америки, ставшие предметом европейской экспансии. Вместе с промышленной ре­волюцией начала разоряться Европа. Традиционное производ­ство все более подвергалось конкуренции со стороны новых «пу­стяков и безделушек». Многочисленные группы трудящихся ста­новились безработными, а их опыт становился бесполезным. Все социальные классы охватила низменная и судорожная страсть к обогащению. По мере распространения указанных явлений ста­новилось всеобщим ощущение того, что новая революционная сила появилась в самом сердце капиталистической экспансии.

70

Как ранее отмечалось, эта сила определялась как дикая, слепая, необузданная и неумолимая, но ни в коем случае не doux. Лишь в отношении внешней торговли время от времени высказывали спорадические рефлексии: расширение сферы контактов повлечет за собой не только взаимную материальную пользу, но и весьма тонкие побочные следствия в сфере морали и культуры — обогащение ума, улучшение взаимопонимания и мир12. Но если рост промышленности и торговли происходил в рамках отдельной страны, все соглашались с тем, что он ведет к распаду прежнего общества, ослаблению и дезинтеграции (а не укреплению) социальных и эмоциональных связей.

Правда, время от времени в разных странах можно было рас­слышать эхо прежнего представления: густая сеть взаимных от­ношений и обязательств, возникающих в результате действия и экспансии рынка, есть способ интеграции гражданского обще­ства. Едва проблема ставится в такой плоскости, сразу вспоми­нается Э. Дюркгейм и его «Разделение общественного труда». Дюркгейм доказывал (хотя не всегда последовательно), что уг­лубление разделения труда в современном обществе действует как специфический субститут «группового сознания», которое прочно соединяло примитивные общества: «Именно разделение труда поддерживает целостность социальных агрегатов высшего типа». И все же в соответствии с проницательным анализом Дюркгейма, обусловленные разделением труда сделки сами по себе не достаточны для появления указанного субститута. Реша­ющую роль играют многочисленные и, как правило, ненаме­ренные связи, возникающие между людьми и способст­вующие взаимным обязательствам. Такие связи возникают вследствие торговых сделок и обязательств, вытекающих из кон­трактов. Приведем несколько формулировок данного положе­ния, которые встречаются в ходе рассуждений Дюркгейма:

«Мы сотрудничаем в соответствии с собственными желания­ми, однако добровольное сотрудничество возлагает на нас обя­зательства, которые мы на себя брать не собирались...

Члены общества со сформировавшимся развитым разделени­ем труда объединяются посредством связей, постоянство кото­рых значительно превышает те краткие моменты, при которых осуществляется обмен... Поскольку мы восполняем те или иные функции в семье или обществе, постольку становимся узниками сети обязательств, разорвать которые не имеем права...

71

Но если разделение труда производит солидарность, то не потому только, что оно делает из каждого индивида обменщи­ка, как говорят экономисты, а потому, что создает между людьми целую систему прав и обязанностей, надолго связываю­щих их друг с другом»13.

Следовательно, созданная Дюркгеймом конструкция являет­ся значительно более сложной и действует более опосредованно по сравнению с концепциями Монтескье и Д. Стюарта. Рыноч­ные сделки, мотивированные индивидуальными интересами, сами по себе нисколько не способствуют превращению общества в мирное и цивилизованное. По отношению к этой доктрине Дюркгейм высказывает много резких слов, совершенно отлича­ющихся от представления об интересах, типичного для XVII— XVIII вв.: «Хотя интересы сближают людей, но лишь на несколь­ко мгновений, создавая лишь связи внешнего характера... Инте­ресы способствуют лишь поверхностным контактам сознания людей, которое остается взаимно непроницаемым... Любая гар­мония интересов содержит в себе дремлющий или отложенный на время конфликт... В этом мире интерес есть нечто наименее устойчивое»14.

Итак, позиция Дюркгейма располагается между прежним представлением, согласно которому действия по реализации ин­тересов создают основы социальной интеграции, и более близ­кой к современности критикой атомизации и разложения соци­альных связей, обусловленных рыночным обществом. Дюркгейм нигде детально не разъясняет, каким же образом может возник­нуть «солидарное» общество на основе разделения труда. В кон­це жизни он изменил свои взгляды на более активистские и уже не надеялся на разделение труда как механизм социальной интег­рации, подчеркивая роль морального воспитания и политичес­кого действия15. Но в дальнейшем я постараюсь доказать, что столь амбивалентная позиция обладает существенными достоин­ствами, а идея, согласно которой социальные связи (при благо­приятных обстоятельствах) могут быть привиты экономическим сделкам, заслуживает более глубокого анализа.

Подобно Дюркгейму, позиция его немецкого ровесника Г. Зиммеля тоже амбивалентна. Никто по сравнению с ним не писал более убедительно о том, что свойства денег способству­ют отчуждению. Зато в других работах Зиммель подчеркивал ин­тегрирующие функции конфликта в современном обществе и в связи с этим высоко оценивал конкуренцию как институт,

72

оживляющий эмпатию и укрепляющий социальные связи. Но не между конкурентами как таковыми, а между конкурентами в целом и клиентом — третьим важным участником обмена, о котором часто забывают: «Цель конкуренции в данном обществе всегда заключается в предполагаемой пользе одного или множе­ства третьих лиц, к которым стремится максимально прибли­зиться каждая из конкурирующих сторон. Обычно подчеркива­ют вредоносные, дезинтегрирующие и гибельные последствия конкуренции, соглашаясь в лучшем случае с тем, что она спо­собствует росту общего благосостояния. Но конкуренция обла­дает также огромными социализирующими следствиями. Кон­куренция принуждает волокиту к тому, чтобы он сблизился с предметом собственных вожделений, вступил с ним в контакт, открыл и приспособился к его сильным и слабым сторонам...

Бесконечное число раз конкуренция добивается того, что уда­ется достичь только любви. Речь идет о постижении самых сокро­венных желаний другого человека, причем раньше, чем он сам сможет их осознать. Между человеком интереса и его конкурен­тами существует взаимная напряженность. Она обостряет — вплоть до ясновидения — чувствительность к возникающим в об­ществе тенденциям в сфере изменения вкусов, мод и интересов... Современная конкуренция обычно определяется как борьба всех против всех, но не в меньшей степени она является борьбой за всех...

Короче говоря, конкуренция есть сеть из тысячи социальных нитей, которая соткана путем сознательной концентрации воли, чувств и мыслей сограждан... Едва подвергается децентрализа­ции узкая и наивная солидарность, характерная для примитив­ных социальных условий, как стремление каждого человека сблизиться и приспособиться к другим людям возможно только при условии заплатить за это конкуренцией. Ее цена состоит в том, что борьба с одним из сограждан ведется во имя сближения с другими»16.

Здесь взгляды Зиммеля сближаются с позицией Дюркгейма в том смысле, что он тоже открывает в структурах и институтах капиталистического общества функциональные эквиваленты элементарных связей обычая, которые (по идее) поддерживали единство традиционного общества. В другом месте он показы­вает, что в современном обществе развитое разделение труда и значение кредита для действия экономики одновременно за­висят и укрепляют высокий уровень доверия в общественных

73

отношениях17. В отличие от строгого Дюркгейма Зиммелю была присуща экспрессия и иконоборчество. И он более ус­пешно убеждал читателя в том, что определенные свойства ры­ночного общества скорее способствуют, нежели препятствуют социальной интеграции.

Тем самым меньшинство получило неожиданную поддержку со стороны знаменитых и неоднозначных мыслителей. Но нет сомнения и в том, что их фундаментальный вклад в соци­альные науки (примером может быть хотя бы Дюркеймовское понятие «аномии») одновременно обеспечивал аргументами представителей большинства. Здесь уместно присмотреться к американской сцене, хотя бы для контраста, как правило, к пессимистическому анализу капитализма европейскими социо­логами. На этой сцене можно увидеть группу значительных уче­ных, начиная с Д.Г. Мида, Ч. Кули, Э. Росса и кончая моло­дым Д. Дьюи, действующих в конце XIX—начале XX вв. В от­личие от европейских коллег, их не интересовали в такой степени проблемы социальной дезинтеграции. Они просто хоте­ли понять: что же поддерживает единство общества столь успеш­но? Для объяснения было изобретено понятие «социального контроля». Ключевое значение в нем приписывалось неболь­шим размерам, непосредственным отношениям и способностям разных групп успешно поддерживать нормы и правила18. Харак­терно, что в этой литературе экономические отношения практи­чески не упоминаются как источник поведения, способствую­щий социальной интеграции.

То же самое можно сказать о системе социологии Т. Парсон­са, сконструированной несколько позже. Существуют принци­пы, которые удерживают в рамках мошенничества на рынке. Парсонс называл их «ориентацией на группу», полагая, что та­кая ориентация в той или иной степени существует в любом об­ществе. Парсонс не считал, что указанные нормы в какой-либо степени вытекают из самого рынка. Система Парсонса сконст­руирована из жестких дихотомий. И потому в ней просто невоз­можно появление множества «универсальных» (по определе­нию) связей между рыночными сделками. У Парсонса речь идет о «партикулярных» и «дисперсных» явлениях типа дружбы и вообще любых приватных связей между людьми19.

Вот и все на тему социологии. Что же сказать об эконо­мистах? Эта публика, в конечном счете, осталась верной либо традиции открытой критики капитализма либо традиции его за-

74

шиты и прославления. Но разве не должны были, по крайней мере, апологеты быть заинтересованными в поддержке жизнен­ности идеи, согласно которой повторяющиеся акты купли-про­дажи, характерные для развитых рыночных обществ, выко­вывают самые разнообразные связи доверия, дружбы и обобществления, тем самым поддерживая общество в состоянии интеграции? По существу, поражает отсутствие такого хода рас­суждений в профессиональной экономической литературе. И тому есть много причин. Во-первых, экономисты стремились следовать за естествознанием с точки зрения дисциплины и ко­личественной точности. Поэтому они не видели никакой пользы в применении нестрогих («туманных») спекуляций на тему о влиянии экономических сделок на интеграцию общества. Во-вторых, большинство экономистов было воспитано в традициях классической политической экономии. И они свысока относи­лись к тревоге социологов, обусловленной отрицательными и губительными следствиями развития капитализма. Экономисты квалифицировали такие следствия как неизбежную, но скороп­реходящую цену, которую надо заплатить за обретение длитель­ной пользы. А критика капитализма не склоняла экономистов к поиску или констатации влияний, которые рынок может оказы­вать на социальную жизнь и социальные связи.

Однако главное объяснение имеет иной характер. Экономи­сты, выступавшие в пользу рынка, не могли использовать и свя­зывать себе руки возможностью применения аргументации отно­сительно интегрирующих следствий рынка. Причина в том, что такие аргументы не могут быть сформулированы для рынка, на котором существует совершенная конкуренция. Утверждение экономистов об аллокативной рациональности и всеобщей максимилизации благосостояния истинно только для такого рынка, на котором имеется множество анонимных участников (продав­цов и покупателей), располагающих полной информацией. Для таких участников цены есть внешняя данность, на которую они не имеют никакого влияния. Такие рынки функционируют без всяких длительных личных и социальных контактов участников. Иначе говоря, при совершенной конкуренции нет места для тор­гов, негоциации, рекламации и взаимных уступок. Заключающие договор стороны не обязаны входить в повторные, длитель­ные и постоянные контакты, благодаря которым они могут луч­ше познать друг друга. Совершенно ясно, что данный аспект рынка (образование связей) может приобрести важность лишь

75

тогда, когда мы имеем дело со значительными отступлениями от модели идеальной конкуренции — «извращениями» действия рынка. На самом деле такие отклонения существуют постоянно и приобретают особую важность. Тем не менее прорыночно на­строенные экономисты обычно не выходят за рамки схемы. Они либо указывают на соглашения между продавцами, вслед за А. Смитом эпигонски осуждая их как «заговоры против обще­ства», либо значительно чаще просто пренебрегают данными от­клонениями и пытаются представить действительную несовер­шенную конкуренцию как нечто такое, что в незначительной степени отклоняется от идеала. Таким образом, экономисты ста­раются придать рынку экономическую легитимность, одновре­менно принося в жертву социологическую легитимизацию. По отношению к последней всегда можно выдвинуть претензии, по­скольку в отличие от модели идеальной конкуренции большин­ство рынков функционирует в действительном мире20.

Лишь в последние годы экономисты разработали методы ана­лиза, в которых отклонения от модели конкуренции не рассмат­риваются как грех или пустяк, не имеющий значения. Наоборот, новые подходы подчеркивают значение стоимости сделок, недо­статочной информации и несовершенной максимализации. В этом случае объясняются или легимитизируются явления, кото­рые играют роль причины возникновения существенных, посто­янных и взаимосвязанных взаимодействий между участниками сделок. Речь идет о следующих феноменах: постоянные связи между производителями и потребителями; создание иерархичес­ких структур рынка; использование «критики», а не «разрыва» для модификации взаимного недовольства. Тем самым сцена уже подготовлена для частичной реабилитации теории doux-commerce.


8613590349566036.html
8613667951039859.html
8613755998590314.html
8613832192579634.html
8613944293263302.html